Николаева Анастасия Владимировна (nikolaeva) wrote,
Николаева Анастасия Владимировна
nikolaeva

Categories:

Папа. Война.

Начало:http://nikolaeva.livejournal.com/131048.html

ПО СМОЛЕНСКОЙ ДОРОГЕ
Но втроем, без Юрия-маленького, мы прожили в нашем сарае недолго. Совершенно неожиданно, утром, когда мы собирались на работу, объявили общее построение. Один из наших метростроевских начальников сказал нам всего несколько слов, суть которых сводилась к следующему:
«Все работы прекращаются. Всем разбиться на группы по три-четыре человека и немедленно идти в восточном направлении по шоссе, на Москву. Если нельзя будет идти по шоссе, двигаться параллельно ему, все время на восток. Каждой группе взять по одной девушке и помогать им в дороге, не бросать их одних. Уходить сразу после того, как получите хлеб и сыр».

Мы взяли по краюхе хлеба, куску сыра и двинулись. Нас снова стало четверо. Незнакомая нам десятиклассница, не из нашей школы, сама подошла к нам и попросила принять ее в нашу компанию. Не было и намека на панику. Во-первых, молодость, когда по недомыслию ничего не страшно. Во-вторых, полное отсутствие достоверной информации о положении на фронте. Мы вчетвером спокойно, даже весело пошли вдоль шоссе, по обочинным дорожкам и тропинкам, само шоссе было забито, да идти стороной, по зелени, в тени было приятней, чем по дороге.

Нас поразила первая же деревня на пути. В ней почти не оказалось жителей. Убежали от надвигавшейся опасности? Значит, она уже так близка! Наверное, деревенские знали о положении на фронте получше нас, в общем-то изолированных от внешнего мира на берегу Днепра. Мы впервые немного растерялись. Большая деревня без людей! Среди бела дня пустынно, как ночью. Отыскали все же один дом с людьми. Старая пара, встретившая нас, была настроена хуже некуда. Уходить, как они сказали, не было сил, а оставались, как на погибель. Хозяйка по-деревенски запричитала над нами, как над уже попавшими в большую беду и не понимавшими этого. Угостила нас молоком (или мы все же заплатили ей за него, не помню).

Пошли вдоль шоссе дальше. И вдруг – затор. Говорят, впереди высадился немецкий десант и перерезал дорогу. Тут же налетели вражеские самолеты и начали бомбить и обстреливать шоссе. Мы быстро подались в придорожный лес. Что делать? Куда идти? Вперед? Снова прямо на восток? А десант? Отошли от шоссе подальше, присели в кустах, чтобы переждать бомбежку. Начали играть в карты, в подкидного дурака. Под бомбежку. Это была не бравада и не мужская выдержка. Просто, как и до этого, на берегу Днепра, было не страшно. Объяснить это могу только молодостью.
В самый разгар картежной игры над нашими головами раздался пронзительный свист (визг, вой?) бомбы. Он нарастал и ввинчивался в наши макушки (во всяком случае, я так помню, или – потом придумал?). Но взрыва мы не услышали. Стало тихо, только треснули ветки и посыпались листья. В нескольких метрах от нас стояла торчком, воткнувшись в землю, бомба ростом примерно с человека. В густом кустарнике она выглядела серо-зеленой. Мы быстро собрали карты и заспешили дальше. Сделали солидный крюк и снова вышли к шоссе. То ли мы обошли десант, то ли он был уже уничтожен, то ли его вообще не выбрасывали, не знаю. Снова пошли вдоль шоссе, чтобы не сбиться с дороги.

(Это происшествие с неразорвавшейся бомбой я долгое время считал на редкость удивительным, пока уже после войны не прочитал в газетной заметке об очередной военной годовщине следующее:
«В ночь на 22 июля немецко-фашистская авиация совершила первый налет на Москву. К городу рвались свыше 250 бомбардировщиков. Летчики и зенитчики сбили 22 самолета противника. На территорию Кремля упала фугасная бомба весом в 250 килограммов и 6 зажигательных бомб. Фугаска пробила крышу в Большом Кремлевском дворце и потолочные перекрытия в Георгиевском зале. Бомба не взорвалась. Зажигалки ущерба не причинили».
Как известно, немцы всегда отличались качеством своей продукции. Для первой бомбежки Москвы они тем более готовились, конечно же, тщательно. Между прочим, я не раз слышал о том, что не все их бомбы взрывались при бомбежках. Вполне возможно, что причиной этого был хорошо законспирированный антифашистский саботаж на их военных предприятиях).

Но вернемся к нашей Смоленской дороге.
Переночевали мы в поле, в сене. С утра двинулись дальше. Бомбить и обстреливать с воздуха стали чаще. Отбегали при этом в сторону от дороги, отсиживались кустах, под деревьями и снова продолжали наш путь. Наталкивались на такие же группки московских школьников, обменивались, как теперь говорят, информацией. Услышали о первых жертвах, убитых и раненых ребятах. Похоже было, что нам удалось избежать главной опасности: мы не застряли в тылу наступавших острыми клиньями фашистских войск. Не всем так повезло, как нам.

Возвращаясь поближе к шоссе после очередной бомбежки, мы видели ее страшные последствия, разбитые и горящие машины, мертвецов и раненых. Я боялся близко подходить к ним. Уже около первого раненого, рядом с которым я случайно оказался, мне стало плохо.

Молодой солдат был ранен в грудь. Он лежал на спине и стонал, гимнастерка потемнела от крови. К нему подбежал кто-то, очевидно, знающий в этом деле толк, и одним махом распорол на нем гимнастерку и рубашку под ней. Потом распахнул их на стороны, словно полы пальто. И тут я увидел вместо белой груди одно сплошное мясо, совсем как в магазине на прилавке, но только живое, чуть ли не дымящееся. Меня замутило…

На Смоленской дороге судьба вырвала меня из отрочества и бросила в суровый мир войны и взрослых людей. И побрел я в иную жизнь по самой многострадальной дороге России. Кто только не осквернял ее тяжкой поступью захватчика! Татары, немцы, поляки, французы… И обильной русской кровью каждый раз смывалась эта скверна. Но одно дело читать о Смоленской дороге в книгах, другое – самому идти по ней, по прибитой кровью пыли. Идти в шестнадцать лет под надсадный хрип отступающих. Идти, задыхаясь не от усталости или страха (ни того, ни другого, повторяю, не было, по молодости), а от отчаянного недоумения: что же это происходит?!
Не помню, почему, словно по наитию, у дорожного указателя «Гжатск» (ныне – Гагарин) мы свернули с шоссе и вскоре добрались до вокзала. Была уже ночь. Наткнулись на порожний товарный состав, отправлявшийся в Москву, забрались в пустой вагон. На рассвете были в Москве.
На Белорусском вокзале к нашему составу устремились охранники, проверили вагоны, извлекли нас и отвели в комендатуру. На всех четверых у нас был один документ – ученический билет Юрия. Он не произвел должного впечатления на дежурного, и тот попросил у нас домашние телефоны. В этот ранний час наши домашние оказались дома. Переговорив с ними, дежурный отпустил нас. Через полчаса я был дома.

НЕОПЛАКАННЫЕ ЖЕРТВЫ
Кое-что об этой эпопее я смог рассказать в журнале «Огонёк» (и в еженедельном книжном приложении к нему), когда к нам пришла гласность. После этой публикации получил много читательских откликов. Вот несколько отрывков из них:
«На меня так и повеяло юношескими воспоминаниями. Когда я у Запорожья копал вдоль Днепра… Все в этом очерке изображено с такой художественной достоверностью, что буквально переносишься вслед за автором в то грозное время…М.Иоффе, Запорожье»; «Думаю, что многие из нашего поколения, кто еще жив, будут Вам признательны за этот правдивый эмоциональный рассказ…И.Окунев, Москва»; «Прочитала вчера в «Огоньке» отрывок из Вашей повести, читала и ревела самым натуральным образом. Дело в том, что написано это и обо мне. Спасибо… Г.Малюченко, Орел»; «Такое и так с чужих слов не опишешь. Много лет назад, когда я рассказывал об этом периоде своей жизни, все звучало именно так, будто эту повесть написал сам… В.Розин, Москва»; «Очень понравилась Ваша вещь, опубликованная в девятом номере «Огонька», подкупает искренность и отсутствие патетики… А.Ткаченко, Калинин».

Одно из таких читательских писем заняло целую тетрадь. Не могу не привести из него несколько строк (с разных страниц письма):
«Я родилась в 1926 году, до войны мы жили в городе Солнечногорске Московской области по ул. Рабочей,12. Училась в 1-ой городской школе. Когда была объявлена война, был брошен клич: «Все комсомольцы на уборку урожая в Брянскую область!» Могла ли я от них отстать? Нас выгрузили на станции Жуковка, местные жители, увидев нас, почему-то плакали. Оказалось, что их дети были вывезены на уборку в Московскую область… А через несколько дней мы начали рыть противотанковые сооружения. Несколько раз нас бомбили, были жертвы… Потом выучили нас на сандружинниц, и мы погружали раненых в вагоны и сопровождали их до Москвы. Ломали ветки деревьев, устилали ими пол вагонов и на них клали раненых. Бомбили нас сутками и обстреливали. Трупы бойцов выбрасывали из вагона по пути следования. Мы плакали, ведь в армии были наши отцы, братья. Врач объясняла нам безвыходность такого варварства тем, что боялись инфекции. Разбомбило вагон, где было все командование эшелона. Дочери нашего аптекаря оторвало обе ноги. Уж я не плакала, отупела до последней степени. Ранило меня осколком в бедро. Зашивать было некогда, крепко затянули тряпками от рубашки… Домой вернулись мы с Лидой Лаврентьевой, тоже из нашей школы. Еще через несколько месяцев вернулась моя сестра и подружка. И это все от 600 комсомольцев. Не вернулись и учителя нашей школы. Кто мы – дети войны? Участники ее? Жертвы? Наверное, и то, и другое. Перечитала, извините за исправления, но переписывать не стала, когда кончила письмо, мне стало худо. Пережить еще раз все? Не могу. Извините… Е.Рубан, Магнитогорск».

Итак, осталось в живых четверо из шестисот (может, все же больше, чем четверо?). Числятся эти погибшие в жертвах войны? Конечно, нет! Кто и куда мог сообщать в то время о них? Это все безымянные и безвестные жертвы из тех многих миллионов, каких вполне могло и не быть, если бы нами руководил кто-нибудь другой, а не «гениальный товарищ Сталин». После заключения союза с Гитлером в 1939 году и приобретения (по сговору с фюрером!) новых больших территорий Сталин даже не подумал об укреплении нашей новой государственной границы. Мало этого! Он начал демонтировать оборонительные сооружения на старой границе! А как бы они могли пригодиться нам в 1941 году…
Из-за своего «гениального вождя и полководца» мы до сих пор не можем (не осмеливаемся?) подсчитать наши потери в ходе Великой Отечественной войны. Сталин объявил, что мы потеряли в ней шесть миллионов (он всегда умел все считать по-своему!). Хрущев назвал другую цифру – 20 миллионов, Горбачев – 27 миллионов. У многих историков и эта цифра вызывает сомнения, они считают ее сильно заниженной.
Что же касается более или менее точных официальных данных о жертвах при скоропалительном строительстве оборонных рубежей от Баренцева до Черного моря, то я не встречал никаких цифр до 2006 года, когда в газете «Известия» накануне Дня Победы была опубликована Записка Сталину от первого секретаря ЦК коммунистической партии Белоруссии Пономаренко П.К. В ней он, в частности, сообщал о событиях июля-августа 1941 года:
«Мы производим огромные оборонительные работы. На Днепровском рубеже копали рвы более 500 тысяч человек, а всего на всех рубежах в Белоруссии было занято 2 миллиона. Возведены огромные сооружения…»
Два миллиона человек в одной только Белоруссии! А сколько же всего было миллионов на протяжении от крайнего севера нашей страны до юга?! И сколько из них погибло?.. Теперь уже этого не узнаешь.
Tags: Папины мемуары
Subscribe
promo nikolaeva may 1, 2019 00:41
Buy for 250 tokens
До 500 000 показов вашего контента всем заинтересованным в рекламе могу обеспечить на своём канале в Яндекс.Дзене. nikolaeva.lj@yandex.ru
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments