Николаева Анастасия Владимировна (nikolaeva) wrote,
Николаева Анастасия Владимировна
nikolaeva

Category:

А потом мы все... НЕ умрем

Вот бывают такие странные весенние дни, когда синие холодные тучи быстро разрезает солнечный луч, и через мгновение лужи сверкают, а еще голые деревья в надежде тянут узловатые ветви в небо. Все вечно: тучи, небо, солнце, даже осклизкий грязный кусок льда под ногами. Все так и будет, когда уже не будет тебя.
Старая фотография, 1904 год, семья, дети, взрослые, большая семья. Их уже никого нет. Это совершенно ясно и абсолютно непостижимо. Вот же они: стоят, нарядные, улыбаются, у девочки локоны и кукла. Даже кукла могла бы каким-то чудом сохраниться до наших дней, а они - нет. Какая короткая, хрупкая и беззащитная человеческая жизнь.
Конечно, я не припомню, когда первый раз мысль о бренности бытия посетила мою пустую и счастливую детскую голову. Но прекрасно помню, как во главе группы единомышленников выискивала в лесочках и на полянках мертвых птичек и мышей и торжественно погребала их останки в самых живописных, по моему мнению, уголках. Вспоминаю полуразложившуюся птицу средних размеров с гладким черным оперением. Она уже давно служила трапезой для многочисленных букашек и червячков, когда мы ее обрели. Детство не брезгливо. Нашли коробочку, упихали птичку, нарвали цветочков. Как-то очень отрадно было предавать земле все эти маленькие трупики. Однако уже было внешнее знание о том, что смерть - горькое переживание, поэтому я требовала от своих товарищей проявлений скорби и печали. Им это плохо удавалсь. Два-три лицемерных вздоха вызывали у меня лишь раздражение. И тогда я начинала сочинять историю жизни для каждого жмурика, попавшего в наши грязные детские лапки. "Вот мышонок, - завывала я печально, - он пошел за зернышками для своих детей, а на него прыгнула злобная кошка. Мышь погибла. Дети не дождутся мать, и тоже все умрут в холодной норке, без еды, ласки и любви!" К концу повествования всхлипывали все слушатели, а я и вовсе рыдала в голос. Похороны всегда удавались на славу.
Школа, класс третий. Мы с моей подругой Иркой шляемся по окрестным дворам в поисках чего-то интересного. Интересное не заставляет себя долго ждать. Однажды на детской площадке на нас выскочил, приветственно размахивая руками, дяденька без штанов, в другой раз странная тетенька насыпала нам полные руки конфет шоколадных. И мы, умные девочки, зная точно, что за просто так незнакомые люди кормят беспечных детей только отравленными шоколадками, торжественно закопали их в песочнице.
И вот в тот день нам тоже повезло. Солнце, весна и вдруг - громкая музыка. Бежим посмотреть, что происходит. Оркестр, мужчины несут гроб, женщины в черном. Мы замираем, затаив дыхание. "Знаешь, - говорит мне Ирка, - если перебежать дорогу перед гробом, точно умрешь!" После этих ее слов мы, не сговариваясь, разворачиваемся и несемся прочь, как будто злополучный гроб может ринуться за нами с злокозненным намерением перебежать дорогу жизни двум глупым младшеклассницам. Наверное, в этом случае сыграли свою роль до этого раз сто слышанные страшилки типа: "Девочка, девочка, черный гроб поднимается по твоей лестнице. Девочка, девочка, черный гроб уже у твоей двери..." Абсурд этих текстов абсолютно логично накладывался на алогизм такого непостижимого понятия, как смерть. Постепенно в сознании откристаллизовалась формулировка: понять нельзя - стоять бояться.
Следующая смерть ближе. Десятый класс. Умирает одноклассница, которая ждала ребенка: юный организм не выдержал осложненной беременности. Вокруг этого история ранней любви, сама умершая в гробу в подвенечном платье. Так сказали подружки. Я не подходила. Не могла. Девочка не была моей подругой, но первые смерти, которые наблюдает юный человек, не исчезают, остаются с ним навсегда. Поэтому нет-нет, а вспыхнет в моей памяти картинка: учительница попросила эту мою одноклассницу закрыть шторы, так как солнечный свет слепил глаза. И она подошла к тяжелым портьерам и, подняв слегка руки, взялась за толстые шнуры. Все ее молодое, налитое жизнью тело потянулось вверх, к солнцу. Такая красивая, юная, пронизанная светом. Почему я запомнила именно эту случайную сценку без слов, почему ее смерть стала для меня навсегда девочкой со светлой прядкой, упавшей на лицо? И все-таки смерти в этой трагедии еще не было. Была история, грустная, волнующая, но далекая, как те переживания, которые испытывают герои классических романов.
Ближе всего смерть проходит около нас в момент рождения детей. Я не знаю почему, но в точке рождения новой жизни едино все: жизнь и смерть, крик и улыбка. Смерть легко пролетает мимо, сердце на секунду сжимает мертвенный холод. Но вот уже все исчезло, растворилось в самом главном крике на земле - в крике ребенка. Она только скользнула мимо, но оставила страх. Это страх за жизнь того, кого любишь гораздо больше собственной жизни, за дитя. Теперь он не уйдет.
Но быстрое мелькание можно вытеснить из памяти, не думать. До тех пор, пока смерть не встанет рядом с любовью.
Умерла прабабушка. Ей было далеко за 90. Это такая спокойная, естественная смерть. Умерла она дома, среди своих, как и хотела. Прабабушка всю жизнь рассказывала мне про свою бабушку, которая умерла в 105 лет, а в 100 показывала всем домочадцам новый прорезавшийся зуб. И умерла эта древнейшая старушка дома, после воскресного обеда, на печке. Заснула - и все. Моя прабабушка рассказывала всегда эту историю, мечтательно прищурясь, и обязательно высказывала пожелание такой кончины себе и всем нам. И сама ушла также тихо. И вот тут я уже почувствовала многое. То было не мелькание, не быстрая мысль. Темным шарфом упала смерть на голову, окутала плечи и руки, пригнула к земле. И я поняла: нельзя увидеть смерть, пока она не придет за тем, кого ты любишь. Смерть там, где любовь
Жить, зная это, стало тяжелее. Любви в жизни становилось больше, рос и страх. В поисках защиты я зашла совсем не туда. Стала практиковать трансцендентальную медитацию. Суть этой практики состояла в том, что "учитель" произносил тебе на ухо некую секретную "мантру" и ты должен был повторять ее ежедневно. И только через несколько лет, по Божьей милости, узнала я, что эта мантра - одно из имен богини смерти Кали. Вот так. Убегая от ужаса смерти физической, я обрекла себя на смерть духовную. Не желая думать о смерти, стала работать на нее.
Душа противилась гибели , изнемогала в смертных муках. Вокруг был один мрак и ужас. Осознав свое полное бессилие, я бросилась в храм. "Вам не ко мне, вам к психиатру,"- сказал мне священник. Я послушно пошла к известному врачевателю психики, который сообщил мне, что я психически здорова. Сил не было, жизнь вытекала по капле. Не было ни дня, ни ночи, ни сна, ни бодорствования. Я опять поплелась в храм. Отец Валентин (Асмус) отправил меня в Зачатьевский монастырь, к игуменье Иулиании. Три раза, как в сказке, я приезжала. Три раза матушка не могла принять меня. И только тогда, там же, в монастыре, просто на дорожке, на улице меня увидел иеромонах Никодим. И выслушав, засмеялся: "Кокое (он окал) знакомое искушение! Так то ж не ты, то ж не ты!" И чары рухнули. Это не я, эта та злая сила, которую я добровольно впустила в душу. Я - другая. И начался очень долгий путь возвращения к жизни. Это совсем отдельный рассказ о бесконечной помощи и поддержке, любви и счастье.
В ограде храма страхи отступали на время. Стало возможно дышать.
И тут умер мой папа. Такой бесконечно любимый и любящий. Такой родной. Он умер и ... остался. Все мы, его семья, почувствовали это. И пошли туда, куда он позвал нас. В храм. В день его смерти первый раз осмысленно пришла в церковь моя сестра и мой старший сын. В день его отпевания подошла ко мне моя подруга и, смущаясь и запинаясь, сказала:" Наверное, я не имею права так говорить. Это не мой папа. Но такую необыкновенную радость я почувствовала на отпевании, что не сказать тебе об этом не могу". И мы, родные, сквозь страдание земного расставания чувствовали ее. А потом папа пришел во сне и рассказал мне о людях и ситуацих, о которых я знать не могла никаким образом. И я, все зная о ложности снов, рассказала Батюшке о них в конце исповеди. А Батюшка, выслушав, сказал: "Папа рассказал о том, что тревожило его душу", - и накрыл меня епитрахилью.
Выйдя из церкви, я вдруг четко поняла, что священник отпустил грехи не только мне, но и папе. Живому, кающемуся.
А потом сразу был Великий пост. И Господь плакал у гроба своего друга Лазаря. Он любил его. И воскресил. Но Он любит и нас. Это я знала точно. Значит и вокресит? В это я могла только верить.
Шло время, шли службы. "Смертию смерть поправ". Так любил, что умер. Это понятно. Когда есть любовь - обязательно приходит смерть. Значит, если смерть - рядом любовь. А если эта любовь огромна? Она непременно вберет в себя смерть, растворит ее без остатка. Не знаю, что вдруг произошло в моей замороченной голове, но вдруг неожиданно, всем телом, всей душой, всем существом я поняла: нам подарена вечная жизнь. Без всякого напряжения и внутренней работы на Пасхальной литургии я узнала, что никто никогда не умрет.
Исчез ли совсем страх смерти? Конечно, нет. Но знание все-таки сильнее. Знание того, что в один очень важный и страшный момент мы с вами НЕ умрем. И с этим знанием придется жить и к этому неумиранию нужно готовиться. Христос воскрес, воскреснем в нем и все мы. Никто Не Умирает.


(© А.В. Николаева)
Tags: Вера, Семья
Subscribe
promo nikolaeva may 1, 00:41
Buy for 250 tokens
***
...
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments